Репертуар
Площадь искусств, Музыкальная коллекция
Административные и художественные службы филармонии
Информация о филармонических оркестрах и дирижерах
Гастроли оркестров
Историческая спрaвка
Пресса написать письмо в  Большой зал
Спонсоры написать письмо в Малый залНа ГлавнуюEnglish version
перейти на главную страницу нажмите, чтобы добавить сайт в избранное перейти на главную страницу

 

Интервью с Андреем Коробейниковым
7 марта 2009 года
Беседовала Марина Аршинова

М.А. – Андрей, Вам 23 года, биография еще не такая длинная, начнем с начала: в какой семье Вы родились?

А.К. — Я появился на свет совершено случайно. Студентов физтеха повезли на картошку. Там и произошла студенческая любовь, в результате которой получился я. Папа мой, которому было тогда 18 лет, сразу ретировался, и растила меня одна мама. Мама – физик. Но я в физике ничего не понимаю. Родственники мамины все крестьяне из Новгородской области. Мама моя очень сильный человек, приехала из деревни, поступила в МФТИ…

М.А. – Это же сильнейший вуз страны, в советские времена его называли на западе «ракетный колледж», у него легендарная слава!

А.К. — Да, мама очень способный человек, она закончила институт, но из-за меня ей пришлось пожертвовать профессией. Нам никто не помогал, в деревню возвращаться она не захотела. Работала, где придется – ночным сторожем, чтобы проводить дни со мной. Я уже музыкой тогда начал заниматься. У нее очень сильная воля, я-то тягот не ощущал, рос счастливым ребенком, а ей было тяжело.

М.А. – Как получилось, что Вы начали заниматься музыкой?

А.К. — Я не выговаривал некоторые звуки. Решили меня отдать в хор – чтоб распелся. Я пришел на прослушивание и спел песню «Переведи меня через Майдан», у нас дома часто звучали барды. Сказали – мальчик хороший. Давайте на фортепиано. А то могли и скрипку предложить, и барабан.

М.А. – Вы часто меняли школы, учителей…

А.К. — Я благодарен судьбе, что у меня было много учителей. Когда вокруг много мнений, становится легче постепенно выработать свое. Я рос своевольным. Сразу начал выбирать, что мне нравится, что нет. Потом, когда стал играть на концертах, ощутил удовольствие, драйв. Поступил в ЦМШ. Но там сложные такие товарищи преподают. Не впрямую, но подразумевается, что нужно заниматься где-то еще, а с ними – только за деньги. А у нас какие деньги – нам и жить было негде, скитались бездомные. Меня взял в класс Николай Андреевич Торопов, царствие ему небесное, но после того, как он умер, начались всякие интриги, мне не давали играть, не слушали на экзаменах… Я в 12 лет, имея аттестат о среднем образовании, поступил в Европейский университет на юридический факультет

М.А. - Зачем?

А.К. — Я собирался бросать музыку, думал, чем еще заняться. А юридический – это потому, что до этого обманывали нас пару раз. Я хотел знать свои права. Имел на это право. Меня взяли, дали стипендию, параллельно я занимался в музыкальном училище, потом в консерватории. Закончил институт, учился в аспирантуре МГУ.

М.А. - Как хватало времени на все?

А.К. — В училище, в консерватории, ведь не все дни были забиты лекциями. Успевал бегать туда-сюда. Когда стал писать диссертацию, да концертов прибавилось — тут уже перестал успевать.

М.А. – Все же я не пойму: а когда Вы сидели за роялем?

А.К. — Не всегда нужно сидеть часами, главное — работать с головой, а не долбить без соображения сутками.

М.А. – Но на каком-то этапе муштра необходима – этюды, гаммы...

А.К. — Я как-то прошел этот этап стороной. Гаммы в жизни не играл.

М.А. – Кажется, я начинаю понимать, почему у Вас были проблемы в ЦМШ…

А.К. — Нет, не в этом дело, ну играл я по минимуму, одну гамму, один этюд. Мне повезло с моим педагогом. В 11 лет я играл «Мефисто-вальс», «Исламея», в 12 – концерт Чайковского, сонату Шопена. Меня не допускали до экзаменов, не хотели слушать. Я даже числился на теоретическом отделении. Мне было 10 лет, когда директор ЦМШ мне говорил: «Не смей и соваться в консерваторию, тебе там не место». Странные люди… Я закончил консерваторию с оценкой «пять с плюсом».

М.А. – Как реагировала Ваша мама на все, что творилось с Вами в ЦМШ?

А.К. — Она просто забрала меня оттуда. Бесполезно было там учиться.

М.А. – Все же, суммируя, кого бы Вы назвали своими учителями?

А.К. — Наталью Юрьевну Санович, у которой я учился в школе имени Дунаевского, Рустема Гайнанова, московского пианиста. Никонович помогал мне со Скрябиным, он, кстати, ученик Нейгауза и зять Софроницкого. А Софроницкий – зять самого Скрябина. Торопов, и Андрей Диев — у него я учился в Московской консерватории.

М.А. - Почему Вы выбрали Диева?

А.К. — Я не выбирал. Когда поступил в консерваторию, со второго раза, в 15 лет, меня никто не хотел брать. Заведующая кафедрой Рощина ходила, всех просила: «Возьмите Коробейникова!». Все отказывались. Хоть отчисляй. Одним из последних, до кого дошла очередь, был Диев. Он согласился. Мне очень повезло. Диев – единственный в консерватории, кто не заражен школярством, он дает свободно дышать. Он — интересный музыкант, с большим воображением. Человек открытый, правдивый. Замечательный.

М.А. – Кажется, мы дошли до конкурса Чайковского. Что он Вам дал?

А.К. — Было здорово просто поиграть на этой сцене, при полном зале сыграть сонату Скрябина, Аппассионату (кстати, то же, что я играю завтра), 24 прелюдии Шостаковича. Пока меня не остановили…

М.А. – Неужели Вы не высчитали длительность программы второго тура и, по официальной версии, превысили лимит времени ?

А.К. — Это вранье! Есть запись, я играл 59 минут, а не шестьдесят четыре, как говорил Петров. Просто жюри – Петров, Доренский, не хотели слушать прелюдии Шостаковича. Публика меня слушала, а жюри – нет. Было очень обидно, если бы сказали: Коробейников плохо играл, не раскрыл замысел, да мало ли что. Но все как раз отмечали, что играл я хорошо. А говорить, что Шостакович — плохой композитор, полторы прелюдии не дослушать?! Это не по-музыкантски, это просто хамство по отношению к Шостаковичу. Кто мы все такие по сравнению с Шостаковичем?!

М.А. - Наверное, есть «конкурсные» пьесы, а есть – нет.

А.К. — Где это написано? Внезапно узнаешь отношение людей к музыке. Все очень субъективно. Член жюри, немец, сказал, что моя программа была очень грустной. Чайковский, Шуберт, Шостакович. Где радость жизни? Мне на этом конкурсе надавали кучу специальных призов, размером с третью премию. Особое спасибо Московской консерватории за приз «лучшему участнику – студенту Московской консерватории», а там были виолончелисты лауреаты, певцы лауреаты, студенты Московской консерватории, но этот приз дали мне, не прошедшему в третий тур. Ладно, что я, в моем случае хотя бы все, кого пропустили в третий тур – достойные люди, а когда Султанова не пустили играть в финале?!

М.А. – Как складывалась карьера после конкурса?

А.К. — Был концерт лауреатов в БЗК, был полный зал, так что за счет публики удалось хоть что-то отыграть. А вообще-то только в России всегда спрашивают про конкурс Чайковского, на западе это никого не волнует, там все по-другому. Большую роль в моей карьере сыграла удивительная случайность. Лет 5 назад я сыграл удачный концерт в Японии, в хорошем зале. Была сделана классная запись, вышел диск. И вот эта запись какими-то не централизованными путями попала к Кисину среди других записей молодых исполнителей, анонимных, под номерами. Наверное, и мама его слушала, и учительница, и все они сказали, указав на мою запись: вот это понравилось. При этом Аргерич могла выбрать кого-то другого, Плетнев – третьего. Просто случай. Есть такой крупный европейский фестиваль пианистов в Провансе Рок д’ Антерон. Там должен был играть концерт Погорелич, но он заболел. Звонят мне за месяц и спрашивают: «Можете заменить Погорелича?». Я знал, что нужно рисковать. Согласился, конечно, выбрал для дебюта позднюю сонату Бетховена, сонату Рахманинова и Скрябина. Концерты там проходят под открытым небом. Приезжаю туда – август, солнце, ни облачка. Пока ехали, спрашиваю у шофера, просто так: «А если вдруг дождь, тогда что делать?». Шофер отвечает, что дожди здесь редкость, ну если дождь – тогда отменяют концерт. И на следующий день, в день моего концерта с утра зарядил ливень. Меня спрашивают: «Что, отменяем?». Я прошу: «Подождем еще немного». Концерты там начинаются в 9 вечера. И вот, представьте, за пару часов до начала концерта дождь прекращается, небо рассеивается, воздух озоновый, птички поют. Наверное, это был лучший из моих концертов.

М.А. – У Вас есть агент, который организует Ваши концерты?

А.К. — Да, это Марина Бауэр из парижского бюро Сарфати. Она же работает и с Кисиным, и с Березовским. Это она, как выяснилось, дала мой диск послушать Кисину. Но записи мало, нужно было еще показаться на концерте. Чтобы все увидели – да, это работает. Устроители фестивалей – люди специальные. Они чаще всего не музыканты, но ориентируются как на реакцию публики, так и на свою реакцию. Они в этом профессионалы, отслушали много концертов с «великими», у них свой опыт, есть с кем сравнить. У них есть и эксперты, мнение которых они тоже берут в расчет. В общем, такая непростая кухня.

М. А. - Кто нравится Вам из «великих»?

А.К. — Я все больше и больше люблю Гилельса. Его человечность, ясность мышления, гармоничность. Как-то в одной компании мы долго слушали Артуро Бенедетти-Микеланджели. Такая была подборка пьес – Равель, самые холодные его исполнения. Мастерство, конечно, колоссальное, заоблачное. Но трудно дышать. Кто-то предложил: давайте поставим 28 сонату Бетховена в исполнении Гилельса. И первая фраза - сразу словно глоток воздуха. Софроницкий, Юдина – у нее особое мышление, энергия, только она может так играть. Глен Гульд, я фанат его, но когда сам стал играть Шестую Партиту Баха, с удивлением понял, что играю совсем по-другому. Странное искусство, не всегда понимаешь, почему играешь так или иначе. Просто идет что-то свое, ну и слава Богу, что идет. Вообще, Гульд — личность уникальная. Какие идеи, какая красота абсолютная! Осмысленная стереофония, да на него нужно молиться! Очень люблю Шолти. В Малере - Аббадо. Рене Флеминг – моя любовь. Конечно, когда слышишь такой голос, все можно забыть. Томас Квастхоф, это современное слышание Шуберта, Малера. Фишер-Дискау – это тогда, а теперь эта музыка ощущается так, как поет ее Квастхоф. Люди, что были на премьерах симфоний Шостаковича, говорили, что это сложно, не понятно. А сейчас – все ясно, как у Бетховена. Каждое время по-разному смотрит на гениальные объекты.

М.А. – Расскажите, пожалуйста, о программе предстоящего концерта.

А.К. — Это пламя, но пламя Скрябина мистическое и апокалиптическое, все пожирающее, в системе его ценностей. Не факел, но категория. Скрябин человечен по-своему. В его музыке есть образы фантастической красоты, за что я ее и люблю. Девятая соната – трагическая, Восьмая – теплая, человечная, с неожиданной для языка позднего Скрябина ремаркой «Tragic». Пятая – это стихия света. Эта музыка об очень далеких мирах, неземная. Второе отделение, конечно, контрастирует с первым. Я думаю, что если говорить об общности этих двух сонат Бетховена – 17-й и Аппассионаты – то это музыка о человеке. 17-я соната написана после Гейлигенштадского завещания, там одни вопросы: Зачем? Остановки, контрасты страшные. Финал – тихое прощание, примирение. А финал Аппассионаты – это агония. Катастрофа, ком с горы, нет просвета, душа мечется, нигде нет выхода, репризы. А следующий опус после Аппассионаты – опус 58 – это Четвертый фортепианный концерт. После катастрофы, агонии 57-го опуса соль-мажорный просветленный аккорд – вот это Бетховен!

М.А. – Андрей, вы открытый, общительный человек, у Вас много друзей?

А.К. — Друзья настоящие есть, но их немного, а приятелей – полно.

М.А. – Как мама Ваша поживает? Она довольна Вами?

А.К. — Наверное… Она часто за меня переживает, я взрослею, стремлюсь сам заниматься своими делами, ограждаю ее от волнений. Сейчас она увлеклась рисованием, так что в нашем доме – сплошное искусство!

М.А. – Это прекрасно! Спасибо Вам за интересный разговор и до встречи завтра на концерте! Удачи!

© При копировании текста интервью ссылка на сайт филармонии обязательна ®


Афиша

Большой зал
Репертуар

Январь
Февраль 

 

 Видео

 

 

 Специальные проекты:

Дневник гастролей 

Беседа перед концертом

Творческие встречи

Концерты в Фойе

Конкурсы


Информационный центр 
Филармонии

 Музыкальная
библиотека

 
Детские рассказы и рисунки

Орган

Касса БОЛЬШОГО ЗАЛА
Часы работы кассы
с 11.00 до 20.00,
(в дни концертов до
окончания антракта)
перерыв с 15.00 до 16.00
Справки по Тел. (812) 710-42-90


Касса МАЛОГО ЗАЛА
Тел.(812) 571-83-33
часы работы кассы
с 11.00 до 19.00,
(в дни концертов до 19:30)
перерыв с 15.00 до 16.00
Справки по Тел. (812) 571-42-37

© 2000-2012, Copyright Saint-Petersburg Philharmonia®
Web-мастер сайта

Рейтинг@Mail.ru