Репертуар
Площадь искусств, Музыкальная коллекция
Административные и художественные службы филармонии
Информация о филармонических оркестрах и дирижерах
Гастроли оркестров
Историческая спрaвка
Пресса написать письмо в  Большой зал
Спонсоры написать письмо в Малый залНа ГлавнуюEnglish version
перейти на главную страницу нажмите, чтобы добавить сайт в избранное перейти на главную страницу

 

Интервью с Борисом Березовским
7 февраля 2009 года
Беседовала Марина Аршинова

С Борисом Березовским удалось встретиться лишь на следующий день после его сольного концерта в Большом зале филармонии, поскольку его прилет Санкт-Петербург и выход на сцену разделяли всего каких-нибудь несколько часов.

М.А. - Борис, поздравляю Вас со вчерашним успехом. Замечательный был концерт. Скажите, а Вы сильно волновались перед выходом на сцену? Б.Б. - Немного волновался. Без волнения играть просто нельзя. Ведь концерт должен стать событием, а когда этого ощущения нет… Пару раз в жизни играл вообще без волнения. Очень неудачные были концерты. Нервозность это даже в плюс, пусть лучше что-то не получится, чем играть просто так.

 

М.А. - С чем у Вас прежде всего связан Питер?

Б.Б. -Питер это родина Софроницкого, моего любимого пианиста. Те, кто его слышали живьем, рассказывали, что от него исходила какая-то магическая звуковая волна, сильнодействующий эмоциональный заряд. Магия звука, нестандартные решения… Говорят, что записи не передают этого в полной мере. Но я это чувствую.

М.А. - Питерская публика, традиционно считающаяся холодной, Вас полюбила и приняла…

Б.Б. - Да, это традиция, публика здесь особая, это нужно принимать, и, как любую традицию, сохранять. Я, знаете, не верю в горячие приёмы. Например, в Голландии. После концерта там всегда аплодируют стоя. Это у них идет от религии – как бы все, что ни делается, хорошо. В Америке тоже бешено хлопают. В этом есть девальвация, что-то ненормальное. Я вообще поклонник театров, так там какой бы гениальный ни был спектакль, какие бы ни играли актеры – всегда очень мало аплодируют. Мне говорили – это потому, что нет бисов. Впрочем, для меня эта часть концерта не так важна. А вообще, я страшно рад, что меня в Петербурге так принимают, ведь музыкальные традиции, которые здесь были созданы – это что-то невероятное. Для меня каждое выступление в Петербурге – огромное событие. Хотелось бы здесь играть чаще.

М.А. - Как Вы находите акустику Зала, качество инструмента?

Б.Б. - Зал – гениальный. Инструмент – на четверку. Мы, пианисты, никогда не знаем, какой будет инструмент на следующем концерте. Хотя есть момент, когда все это уже не важно, вступает какой-то гипноз. Мой кумир Владимир Софроницкий всегда дома играл на расстроенном инструменте. Не любил точного звучания. В какой-то момент инструмент «исчезает», остается только эмоциональное воздействие. Но все-таки качество инструмента имеет значение.

М.А. - Какой инструмент стоит у Вас дома?

Б.Б. - Потрясающий гамбургский Стейнвей. До того как он появился, мне было гораздо легче. 10 лет я занимался на электронной "Ямахе", только выучивал текст, остальное уже делал на сцене. После того, как стал постоянно заниматься на Стейнвее – стало очень трудно играть на сценах, где инструменты не дают таких возможностей, как мой.

- М.А. - Вы были вундеркиндом?

Б.Б. - Нет. Был подающим надежды, очень музыкальным ребенком. Опережал на пару лет программу специальной музыкальной школы, в которой учился. Но вундеркиндом не был.

- М.А. - Ваши родители – музыканты?

Б.Б. - Да. Мама – дирижёр-хоровик, папа преподает сольфеджио, теорию музыки, гармонию, подготавливает к поступлению в ВУЗы.

М.А. - Родители с Вами много занимались?

Б.Б. - Конечно. Мой папа – феноменальный педагог. Может кого угодно научить слышать. Он давал мне специальные упражнения для развития слуха.

М.А. - Сколько у Вас было педагогов, не считая родителей?

Б.Б. - Три. В детстве Исмаил Абрамович Альтерман. Он научил меня спокойно, без напряжения, играть на рояле, преодолевать трудности, зажимы.

М.А. - Мне кажется, Вы природой созданы для игры на рояле.

Б.Б. - В принципе это так, но лет до десяти у меня были серьезные проблемы, уставали руки, плечи, я не мог пьесу доиграть до конца. Альтерман помог мне справиться со всем этим. Потом я поступил в консерваторию к Элисо Вирсаладзе.

М.А. - Это был Ваш выбор профессора?

Б.Б. - Нет, мне посоветовали мои педагоги. Я вообще тогда ничего не решал. Я и музыкой-то окончательно решил заниматься только после конкурса Чайковского. Хоть в 17 лет и получил премию на серьезном конкурсе в Лидсе, в Англии. Но поиск собственного стиля начался только после конкурса Чайковского. Знаете тест радио – самый страшный эксперимент в этом отношении?

М.А. - Именно радио или любая звукозапись?

Б.Б. - Радио, когда не знаешь, кто играет. В Московской консерватории ставили эксперименты на профессорах, студентах фортепианного факультета. Ставили чью-то запись и говорили, что это, скажем, Рихтер. Все восхищались, находили признаки рихтеровской игры. Потом наоборот. Ставили Рихтера – говорили, что играет студент. Начиналась страшная критика. В общем, сознавая всю лимитированность понятия исполнительского стиля, хочется все же найти его для себя. Это не самоцель, просто хочется играть так, чтобы самому было приятно. А конкурс Чайковского я выиграл благодаря Вирсаладзе. Она мне расписала все по тактам – как нужно играть, чтобы победить. Я победил, а после конкурса начался кризис: а сам-то я что могу? Тогда я и встретил Саца, кстати, тоже поклонника Софроницкого, и он помог мне найти свой путь. Я ему этим обязан. Вообще путей в искусстве очень много. Мой случай довольно простой и удачный. Я получил лучшее от лучших педагогов в нужное время. В детстве научился хорошо играть на рояле благодаря Альтерману, затем после конкурса Чайковского, благодаря Вирсаладзе, обрёл возможность играть много концертов. Лет через пять, благодаря Сацу – нашёл себя.

М.А. - Поговорим о программе вчерашнего концерта. Давно Вы играете Сонату Листа?

Б.Б. - Соната Листа – свежее произведение в моем репертуаре, я её играю где-то год. Эту программу я играл уже 4 раза, но обычно вместо «Давидсбюндлеров» играю «Скитальца» Шуберта. «Танцы Давидсбюндлеров» – ужасно сложное произведение, по-настоящему оно мне ещё не удалось. Шумана очень сложно играть. Здесь нет прямой логики, очевидных законов, как у Бетховена или Листа. Шуман – мир фантазии, романтики, полного безумия, войти в который очень сложно.

М.А. -Что Вам ближе - идеалы «Давидова братства» или же ценности «филистерские», то есть буржуазные?

Б.Б. - Одно без другого, я думаю, не существует. Для «братства» нужна буржуазия, чтобы ей противостоять, а буржуазии нужно зачем-то «братство», без него тоже скучно. Я очень люблю «скромное обаяние буржуазии», и мир без буржуазии скатился бы в безумие.

М.А. - Есть ли, на Ваш взгляд, разница между «советским» фортепианным стилем и европейской манерой игры?

Б.Б. - Существует разница культур. Есть русская культура, есть франко-германская. У итальянских музыкантов есть комплекс «Соле мио», что бы они не играли. Хотя Бенедетти- Микеланджели (я очень его люблю) – и сдержан, и расчетлив, но под этим такая страсть.

М.А. - Вы ощущаете себя космополитом? Частью поколения jet-set?

Б.Б. - Я очень люблю и Россию, и Европу. Но для работы мне удобнее сегодня жить в Европе. Россия – это полное безумие, слишком много соблазнов, которым я не могу противостоять. Мне здесь не выжить. В Европе работать легче.

М.А. - Правда, что Вы играете в карты с директорами Лувра?

Б.Б. - Ну да.

М.А. - Не собираетесь в будущем освоить смежные специальности – начать дирижировать, преподавать?

Б.Б. - Нет, хочу только играть. Есть очень много музыки, огромный репертуар, который хочется освоить, здесь я вижу широкое поле деятельности. Да, Плетнёв стал дирижировать. Но он всегда играл ограниченный репертуар, не выходящий за рамки, скажем, музыки после Брамса. Он консерватор, не хочет играть что-то новое. Я помню, у него были незабываемые концерты, феноменальные. Прелюдии Шопена, например. Что он там творил! А вообще мне очень хочется реализовать проект «Исторические концерты Антона Рубинштейна». Это 7-8 концертов по три часа музыки каждый. Что-то из этих программ у меня есть в репертуаре, но предстоит еще выучить много новых произведений. Меня это влечёт.

М.А. - Каким Вы хотели бы себя видеть через двадцать лет?

Б.Б. - Сегодня я считаю себя гениальным любителем, а мечтаю стать профессионалом. Просто больше знать и уметь. Что-то я, конечно, могу, даже по сравнению с коллегами, но есть те, уровня которых я только мечтал бы достичь. Для этого нужно просто много работать.

М.А. - Огромное Вам спасибо, Борис, за беседу. Удачи, всего наилучшего и до новых встреч в Большом зале филармонии – лучшем месте на земле!


Афиша

Большой зал
Репертуар

Январь
Февраль 

 

 Видео

 

 

 Специальные проекты:

Дневник гастролей 

Беседа перед концертом

Творческие встречи

Концерты в Фойе

Конкурсы


Информационный центр 
Филармонии

 Музыкальная
библиотека

 
Детские рассказы и рисунки

Орган

Касса БОЛЬШОГО ЗАЛА
Часы работы кассы
с 11.00 до 20.00,
(в дни концертов до
окончания антракта)
перерыв с 15.00 до 16.00
Справки по Тел. (812) 710-42-90


Касса МАЛОГО ЗАЛА
Тел.(812) 571-83-33
часы работы кассы
с 11.00 до 19.00,
(в дни концертов до 19:30)
перерыв с 15.00 до 16.00
Справки по Тел. (812) 571-42-37

© 2000-2012, Copyright Saint-Petersburg Philharmonia®
Web-мастер сайта

Рейтинг@Mail.ru